В марте 1871 года в одном из залов Академии художеств была выставлена на всеобщее обозрение статуя Ивана Грозного работы молодого скульптора Марка Антокольского. Сегодня сказали бы, что ваятель точно ответил на запрос времени. С середины XIX столетия в обществе начал расти интерес к эпохе Грозного. О его роли в отечественной истории спорили виднейшие историки — Сергей Соловьёв, Василий Ключевский, Николай Костомаров. Тайну одной из самых противоречивых фигур на российском престоле пытались осмыслить писатели и драматурги: Алексей Толстой издаёт роман «Князь Серебряный» и трагедию «Смерть Иоанна Грозного», Лев Мей пишет драмы в стихах «Псковитянка» и «Царская невеста», вдохновившие Римского-Корсакова на создание ставших знаменитыми опер.
Откуда в сыне бедного трактирщика из захолустной Вильны такое понимание человеческой природы? И каким чудом уцелел этот талант? Родители видели в Марке только продолжателя семейного дела, но на рисунки мальчика обращали внимание посетители, и вскоре родителей говорили отдать сына в учение резчику по дереву. И хотя в семнадцать лет Марк сбежал из мастерской, учёба пошла ему на пользу — его приняли вольнослушателем в класс скульптуры Императорской академии художеств, где Антокольский и увлёкся русской историей. Скульптура Грозного стала его экзаменационной работой и принесла тридцатилетнему автору звание академика. Правда, не без вмешательства монарха: вначале академики категорически отказывались рассматривать работу Антокольского, как вещь «далёкую от общепринятых канонов».
«Иван Васильевич Грозный» сразу стал сенсацией. Увидеть его устремился весь Петербург, не остались в стороне и члены императорской фамилии, включая Александра II. Только что приехавшему из-за границы Тургеневу тоже рассказали об этом чуде. Иван Сергеевич был так ошеломлен увиденным, что поделился своими впечатлениями с читателями «Санкт-петербургских новостей»:
«В наклонённом положении стана, в неровном рисунке плечей, в каждой черте типически-верного, измождённого и всё-таки величавого лица, в каждой подробности всей фигуры — так, кажется и читаешь все ощущения, все чувства, мысли, которые смутно, и сильно, и горестно задвигались в этой усталой душе. Тут и страх смерти, и раздражение больного человека, избалованного беззаветной властью, и раскаяние, и сознание греха, и застарелая злоба, и желчь, и подозрительность, и жестокость, и вечное искание измены… Он собирается встать, этот старый, злой, больной человек, который в одно и то же время и русский — и царь, царь с головы до ног, не хуже короля Лира. И что он станет делать, как встанет? Пытать? молиться? или пытать и молиться? Не нужно быть особенно чутким человеком, чтобы понять, что хотел сказать художник. То, что он задумал изобразить, — дело сложное, как вообще все человечески живое; но выполнял он свою задачу с такой очевидной ясностью, с такой уверенностью мастера, что не вызывает в зрителе ни малейшего колебания; а впечатление так глубоко, что отделаться от него невозможно; невозможно представить себе Грозного иначе, чем каким его подстерегла творческая фантазия г-на Антокольского. По искренней правде, гармонии и несомненности впечатления его произведение напоминает древних, хотя, с другой стороны, оно всей сущностью своей принадлежит к новейшей, характерно-психологической, живописно-исторической школе ваяния. Особенно поразительно в этой статуе счастливое сочетание домашнего, вседневного и трагического, значительного… И с каким верным тактом все это проведено!»
Переведённая в гипс статуя демонстрировалась на первой передвижной выставке в Москве, затем на Международной выставке в Лондоне, и вскоре гипсовый слепок заказал для себя Кенсингтонский музей. «Иван Грозный» стал первой работой русского скульптора, приобретённой зарубежным музеем. По заказу Александра II практически сразу же был выполнен вариант в бронзе для Зимнего дворца, а в 1875 году Антокольский повторил работу в мраморе для Павла Михайловича Третьякова.
