Одну из самых известных пьес французский поэт-романтик Эдмон Ростан написал в 1895 году, вдохновившись средневековой легендой о любви рыцаря Жоффруа к принцессе Мелисанде, дочери короля Триполи. Чувствуя, что жизнь его на исходе, рыцарь отправился в путь, чтобы наконец узреть предмет своих возвышенных чувств, и, преодолев море, скончался на руках Прекрасной дамы. Пьеса сразу же была поставлена Сарой Бернар в своём театре. А Татьяна Щепкина-Куперник, будучи знакомой с драматургом, побывав на спектакле, уговорила его дать разрешение на перевод. Первый тираж был раскуплен мгновенно. Премьера в Суворинском театре Петербурга снискала овации публики.
В честь «Принцессы Грёзы» назывались вальсы, духи и даже шоколад. Понятно почему Савва Мамонтов, отвечавший за оформление нижегородской Художественно-промышленной выставки 1896 года, заказал Михаилу Врубелю панно именно на эту тему. В паре с другим, столь же масштабным «Микулой Селяниновичем», оно должно было украшать художественный отдел выставки. Однако комиссия Императорской академии художеств не разрешила их экспонировать, и Мамонтов, высоко ценивший талант Врубеля, выстроил для них отдельный павильон. Публика, впрочем, в подавляющем большинстве приняла сторону академиков.
Максим Горький, отдавая должное драме Ростана, счёл своим долгом заступиться за пьесу, искорёженную, по его мнению, художником: «…она проста, трогательна и каждое слово её полно чистого и сильного идеализма, — в наше скучное, нищее духом время оно является призывом к возрождению, симптомом новых запросов духа… При первом взгляде на его панно — в нём поражает туманность и темнота красок… общий фон картины напоминает о цвете протёртого картофеля и моркови. <…> И в общем всё это исполнено какими-то ломаными линиями, капризными мазками, неестественных цветов красками, грубо, с явной претензией на оригинальность, но без вдохновения, с намерением произвести впечатление, сразу поражающее, но без средств к тому. Так испортил М. Врубель красивый сюжет Ростана».
Символист Врубель и реалист Горький никак не могли сойтись во взглядах на искусство. Но писатель выступал не только от своего имени: «Я профан, да. Моё мнение — мнение одного из публики, и против него стоят мнения профессионалов, людей талантливых, выразившихся за произведение своего соратника как за гениальные вещи. Но их мнение ни меня, ни кого из той публики, которая ищет в искусстве веяния духа святого, новых идей, отдыха от суровой действительности — ни к чему не обязывает. Искусство существует не для художников, а для жизни, и не художники сделали гениями Рафаэля и Веласкеса, Ван Дейка и Гвидо Рени, не художники оценили и Иванова. Искусство ценят люди жизни».
Судьба полотна сложилась драматично. По завершении ярмарки оно было перевезено из Нижнего Новгорода в Москву. В мастерской Саввы Мамонтова изготовили майоликовую копию для фасада гостиницы «Метрополь», где ею можно любоваться и сегодня. А оригинал меценат отправил в запасники Русской частной оперы, которой покровительствовал. Холст площадью 90 квадратных метров просто негде было выставить.
В 1904 году театр прекратил своё существование, значительная часть труппы, вместе с костюмами и декорациями, перешла в частную оперу Зимина, дававшую представления в здании усадьбы Щербатовых-Шаховских на Кузнецком мосту, перестроенном под театр купцом Гаврилой Солодовниковым. Панно обнаружили только в 1956 году среди старых декораций Большого театра, куда оно, вероятно, попало в середине 30-х годов, когда после многих метаморфоз опера Зимина стала филиалом главного музыкального театра страны.
Холст сильно пострадал от времени, и атрибутировать его удалось только при сравнении с майоликой на «Метрополе». Его передали в Третьяковку, но реставрацию начали только в 1978 году. Работы с перерывами шли до 1996 года и были завершены к столетию создания шедевра. Сейчас оно экспонируется в так называемом «Зале Врубеля», возведённом на месте внутреннего двора музея для экспонирования полотен художника.
