В марте 1873 года Достоевский посетил экспозицию в Императорской академии художеств. Из выставленных там работ предполагалось отобрать те, что будут представлять Россию в программе «Графическое и художественное искусство» на Всемирной промышленной выставке в Вене. Федор Михайлович был знатоком и ценителем живописи. В своих «Дневниках» он немало страниц посвятил анализу картин, запавших в душу, а в романах зачастую подключал к развитию сюжета подлинные произведения искусства. О выставке в Академии много говорили, так что писатель определенно не мог пропустить такое событие. Одним из наиболее ярких впечатлений для него стали только что оконченные Репиным «Бурлаки на Волге», над которыми художник работал почти четыре года.
Идея картины родилась летом 1870 года, когда Илья Ильич вместе с друзьями-художниками писал этюды на Волге. Вживую увиденная «бурлацкая тяга» поразила Репина, но найти общий язык с «натурщиками» было непросто, что и отразилось на изначальном замысле — бурлаки должны были идти по берегу, а повыше, на променаде, прогуливалась нарядная публика. Но от такого лобового решения художник отказался довольно быстро. Был набросок с бурлаками, продирающимися сквозь бурелом, но друживший с Репиным Шишкин обнаружил в нем массу «пейзажных» ошибок, и эскиз был уничтожен. Существовало еще несколько промежуточных вариантов, тоже в итоге забракованных. Получилось то, что получилось — шедевр, положивший начало славе гениального живописца.
Выставленные в Академии «Бурлаки» наделали много шума. Одни возмущались «неактуальностью мотива»: к примеру, министр государственных имуществ Александр Зеленой уверял, что «этот допотопный способ транспортов… уже сведен к нулю». Другие восхищались «обличительным пафосом», которого, по собственному признанию художника, там и в помине не было. Не ради изъявления скорби по обездоленным он взялся за кисть! Ему были интересны характеры этих людей. Не плакать над ними хотел художник, а понять их — как живут, чем дышат, как видят себя, свою судьбу, в конце концов, мир вокруг. Объяснения Репина никак ему не помогли — каждый видел в его работе то, что хотел видеть. С этим свойством человеческого восприятия спорить бессмысленно, но иногда так хочется. И лишь немногие смогли разглядеть в «Бурлаках» не манифест, а своего рода групповой портрет, отличающийся тонким психологизмом. Среди этих немногих был и Достоевский.
«К радости моей, — признавался писатель, — весь страх оказался напрасным: бурлаки, настоящие бурлаки и более ничего. Ни один из них не кричит с картины зрителю: «Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!» И уж это одно можно поставить в заслугу художнику. Славные, знакомые фигуры: два передовых бурлака почти смеются, по крайней мере, вовсе не плачут и уж отнюдь не думают о социальном своем положении. Солдатик хитрит и фальшивит, хочет набить трубочку. Мальчишка серьезничает, кричит, даже ссорится — удивительная фигура, почти лучшая в картине и равная по замыслу с самым задним бурлаком, понуренным мужичонкой, плетущимся особо, которого даже и лица не видно. Невозможно и представить себе, чтобы мысль о политико-экономических и социальных долгах высших классов народу могла хоть когда-нибудь проникнуть в эту бедную, понуренную голову этого забитого вековечным горем мужичонки… и — и знаете ли вы, милый критик, что вот эта-то смиренная невинность мысли этого мужичонки т достигает цели несравненно более, чем вы думаете, — именно вашей направительной, либеральной цели! Ведь иной зритель уйдет с нарывом в сердце и любовью (какой любовью!) к этому мужичонке, или к этому мальчишке, или к тому плуту-подлецу солдатику! Ведь нельзя не полюбить их, этих беззащитных, нельзя уйти, их не полюбя. Нельзя не подумать, что должен, действительно должен народу… Ведь эта бурлацкая «партия» будет сниться потом во сне, через пятнадцать лет вспомнится!»
