В марте 1873 года Фёдор Михайлович Достоевский посетил выставку, развёрнутую в Императорской академии художеств, на которой отбирались картины для Всемирной выставки в Вене. По счёту она была пятой в европейской истории и первой, когда событие такого масштаба проводилось за пределами Англии и Франции. Работы русских художников не впервые отправлялись за рубеж, отечественная живопись уже начинала приковывать к себе внимание европейцев, а потому для писателя особый интерес вызывали не столько сами по себе полотна, которым предстоял венский вояж, сколько проблема их восприятия публикой, имеющей о России весьма смутное представление: «…русских современных художников начинают знать в Европе. Но всё-таки приходит мысль: возможно ли там понять наших художников и с какой точки зрения их там будут ценить?»
Сомнения относительно того, поймёт ли вообще и что именно поймёт она в творениях наших мастеров, волновали Фёдора Михайловича не случайно. Летом 1862 года Достоевский совершил путешествие по Европе, посетив Австрию, Германию, Италию, Францию и Швейцарию. Несмотря на то что ни в одном городе он надолго не останавливался, тонкий психолог и острый аналитик, писатель со вниманием наблюдал за людьми, которых встречал — чужие нравы и склад чуждого ума интересовали его чрезвычайно. Впоследствии он побывал в Европе ещё несколько раз, но в своих наблюдениях Фёдор Михайлович неизменно приходил к выводу, что Европа — место скучное, а населяющие её индивидуумы недостаточно развиты духовно.
Вот почему после посещения Академии Достоевский пишет очерк «По поводу выставки», который войдёт в «Дневник писателя» за 1873 год. Фёдор Михайлович не сомневается, что русский пейзаж найдёт свой путь к сердцу зрителя хотя бы в силу его непривычности. Но поймёт ли он «наш жанр», который давно царствует в отечественной живописи?
«… Не думаю, чтобы поняли, например, Перова „Охотников“. Я нарочно назначаю одну из понятнейших картин нашего национального жанра. Картина давно уже всем известна: „Охотники на привале“; один горячо и зазнамо врёт, другой слушает и из всех сил верит, а третий ничему не верит, прилёг тут же и смеётся… Что за прелесть! Конечно, растолковать — так поймут и немцы, но ведь не поймут они, как мы, что это русский враль и что врёт он по-русски. Мы ведь почти слышим и знаем, о чём он говорит, знаем весь оборот его вранья, его слог, его чувства. Я уверен, что если бы г-н Перов (и он наверно мог бы это сделать) изобразил бы французских или немецких охотников (конечно, по-другому и в других лицах), то мы, русские, поняли бы и немецкое, и французское враньё, со всеми тонкостями, со всеми национальными отличиями, и слог и тему вранья, угадали бы всё только смотря на картину. Ну, а немец, как ни напрягайся, а нашего русского вранья не поймёт. Конечно, не большой ему в том убыток, да и нам опять-таки, может быть, это и выгоднее; но зато и картину не вполне поймёт, а, стало быть, и не оценит как следует; ну, а уж это жаль, потому что мы едем, чтобы нас похвалили».
С картиной В. Г. Перова «Охотники на привале» можно ознакомиться в онлайн-коллекции Русского музея.
