Когда пишешь картину на религиозный сюжет, ты невольно вступаешь в диалог. За твоим плечом незримо стоят Андрей Рублев, Микеланджело, Караваджо, Иванов. Целая армия гениев, которые, кажется, уже всё сказали до тебя.
Это одновременно и опора, и огромное давление. Есть канон. Есть «как правильно». Есть веками
отточенный язык символов, жестов и цветов. И возникает главный, самый страшный вопрос художника: где во всем этом Я?
Неужели мой удел — лишь более или менее удачно цитировать великих? Стать еще одним эхом в бесконечной галерее прошлого?
Я думаю, ловушка именно в этой постановке вопроса. «Или канон, или я». А что, если посмотреть иначе?
Канон — это не клетка, а
грамматика. Это проверенный временем язык, который дали нам в руки, чтобы мы могли говорить о вечном. Он дает нам слова: «свет», «страдание», «любовь», «надежда». Но стихотворение, которое вы сложите из этих слов, будет только вашим.
Линия, которой вы обводите лик, может быть не идеальной, а трепетной — и в этом трепете будет ваш
личный поиск веры, ваше сомнение и ваша искренность.
Цвет вашей охры может быть не византийским, а цветом пыльной дороги, по которой вы ходили вчера — и это наполнит образ живой, а не книжной реальностью.
Ритм мазков может быть не плавным, а рваным, экспрессивным — и это
будет отражением тревог и скоростей нашего, XXI века.
Задача современного художника, работающего с великой темой, — не разрушить канон и не рабски скопировать его. А пропустить его через себя. Через свой уникальный, личный, несовершенный человеческий опыт.
Именно ваша личная история, ваши шрамы, ваши радости и ваша
уникальная оптика делают древний сюжет снова живым, снова способным говорить с современником. Вы не просто пересказываете историю. Вы становитесь ее свидетелем.
И это касается не только религиозной живописи. Пишете ли вы пейзаж в тени Левитана или портрет в тени Рембрандта — вопрос остается тем же.
