Автор и идеолог этого интервью — соосновательница платформы Вероника Коржевская, лично беседовавшая с Константином Худяковым.
27 июня 2026 года художника не стало.
Константин Васильевич Худяков — художник, чьи работы хранятся в Третьяковской галерее, Русском музее, музеях Поволжья, Государственном центре современного искусства и Музее современного искусства в Вене. Он начинал как архитектор, стал живописцем, а затем — одним из первых в стране, кто превратил цифровые технологии в полноценный язык искусства. В этом разговоре он вспоминает детство, институт, десятилетие в Музее Ленина, размышляет о судьбе русского искусства в мире и рассказывает о своем самом личном проекте — работе над образами библейских персонажей, которая изменила его отношение к вере.
«Решил стать сначала клоуном»
Худяков впервые задумался о том, чтобы стать художником, еще в 7–8-м классе, но отец резко отговорил его — сказал, что вырастет и будет заборы красить. От этой мысли пришлось отказаться, и мальчик увлекся сначала цирком, потом фокусами — несколько лет показывал их на клубной сцене в совхозе, включая «разрезание женщин» и трюки со шпагами.
Решение поступать в архитектурный вуз пришло случайно: в 11-м классе он увидел у одноклассницы фотографии с подписью «Московский архитектурный институт» и решил тоже попробовать. В 1963 году он приехал в Москву, уверенный в себе, но, увидев подготовительные курсы — залы с мольбертами, гипсовыми слепками, ревностными измерениями пропорций, — по-настоящему испугался. Решил не готовиться специально и сдал экзамены на четверку и тройку, пройдя по конкурсу лишь с нескольких попыток. Художником, по его собственным словам, он осознал себя гораздо позже — «наверное, в 1970-м, в 1971 году».
«Мы придумали программное устройство, тогда не было компьютеров»
Учебу в институте Худяков вспоминал с теплотой — особенно кафедру живописи и преподавателей. Параллельно с живописью он экспериментировал с оптикой, проекциями, аэрографией и типографской краской, а вместе с сокурсниками занимался тем, что сам называл «русским мэппингом»: они проектировали динамическое световое оформление для Дмитровского собора во Владимире, используя самодельное программируемое устройство — компьютеров тогда еще не существовало.
Технологию он описывал с явным удовольствием: «Шаговые искатели — это такие очень красивые устройства. Когда сигнал поступает, моторчик перещелкивает электромагнит и включает определенные контакты». Устройство собирали буквально вручную — из гильз от мелкокалиберки делали гнезда, каждое подключали проводом к проектору, и получалась программируемая световая система.
«Это была катастрофа»
Профессиональная архитектурная карьера Худякова закончилась почти сразу после диплома. По распределению его направили главным художником в Музей Ленина — против воли, поскольку отказ от распределения в те годы означал суд. Десять лет он отработал там, хотя мечтал остаться на любимой кафедре живописи.
«Я институт обожал архитектурный до слез. Просто вообще это для меня был родной дом. И когда меня выперли вот туда, в этот Музей Ленина, это была катастрофа», — вспоминал он. По его словам, долгое время он вообще ничего не делал на новом месте, а потом «погряз» в музейной реконструкции.
«Абсолютно русским»
На вопрос об идентичности Худяков ответил без колебаний: он ощущает себя абсолютно русским художником, а не «художником мира». Для него это понятие связано с корнями, землей, географией, родственниками и друзьями разных национальностей — при этом он подчеркивал, что не испытывает никакого превосходства или зависти, а просто комфортно чувствует себя русским человеком.
Отличительной чертой русского характера он называл обостренное чувство справедливости, «развитое в глубине генетики». При этом добавлял: «Я сам по себе просто знаю, как я отношусь к другим национальностям. Очень хорошо. И дети мои так хорошо относятся, и близкие мои хорошо относятся. И это мне нравится».
«Искусство современное требует огромных денег»
Отсутствие русских имен на мировом арт-рынке Худяков объяснял двумя причинами. Первая — долгие десятилетия культурной изоляции, из-за которых не сложился обмен художниками и ценностями с Европой и Америкой. Вторая — экономическая: современное искусство, по его словам, представляет собой огромную и сложную инвестиционную систему, а в России нет ни среднего класса, способного влиять на рынок, ни коллекционеров (они предпочитают западные аукционы), ни меценатов.
Успешные исключения он видел лишь в единицах: группа АЕС+Ф, которая пробилась на мировой уровень через галерею «Триумф», краснодарская группа Recycle, заработавшая деньги самостоятельно и постепенно нашедшая инвесторов и художник Александр Пономарев, чья коммуникабельность и организаторский талант позволяют находить финансирование для масштабных инсталляций. «Ну, это единицы. Искусство современное требует огромных денег», — подытожил он.
«А сейчас цензуры вроде бы нет, и денег нет»
Историю российского арт-рынка Худяков описывал как цепь провалов. Частные галереи 1990-х, по его словам, быстро превратились в закрытые группировки, вытеснявшие конкурентов, а сами художники нередко подрывали собственную же экономику: получив поддержку галереи, они затем продавали работы напрямую коллекционерам в разы дешевле. В итоге, констатировал он, галерей в прежнем виде почти не осталось.
Советскую цензуру он объяснял не идеологией как таковой, а логикой заказа: если государство выделяло на культуру фиксированный процент национального дохода, оно рассчитывало контролировать содержание. Сегодня ситуация обратная — «цензуры вроде бы нет, и денег нет. Делай, что хочешь», — но это не решило проблему авторских прав, которыми, по его наблюдению, художники либо не умеют, либо не хотят пользоваться. Он и сам получал выплаты по закону о праве следования — пять тысяч долларов за одну перепроданную работу, но признавал, что механизм в стране почти не работает. Определенные надежды он связывал с NFT-платформами, которые благодаря пандемии дали цифровому искусству то, чего ему раньше не хватало — уникальность файла и, соответственно, ценность для коллекционера.
«Рождаются все от Бога художниками»
Отвечая на вопрос, что бы он сказал подростку, мечтающему стать художником, Худяков не скрывал скепсиса: «Я бы им сказал, что не стоит этим делом заниматься... Ой, парень или девочка, тяжело тебе будет. На самом деле». Свою позицию он объяснял тем, что в детстве рисуют одинаково хорошо все — «рождаются все от Бога художниками», — но со временем более способные к анализу дети уходят в математику, химию, медицину, а художниками, по его язвительной формулировке, «остаются те, кто поглупее».
При этом будущее творческих профессий он оценивал скорее оптимистично: по мере того как цифровые и биотехнологии вытесняют рабочий класс, именно созидательные профессии, включая художника, останутся востребованными. А на вопрос, рождаются художниками или становятся, ответил однозначно: существует дар Божий, без которого научить живописи по-настоящему невозможно, — и именно поэтому огромное количество людей разного уровня таланта одинаково упрямо считают себя художниками.
«Передавать только из рук в руки»
Кризис художественного образования Худяков считал частью более широкого дрейфа изобразительного искусства в культурную периферию. Ремеслу живописи и графики, настаивал он, невозможно научить по учебнику — «это можно передавать только из рук в руки», а сильных педагогов-практиков, по его наблюдению, почти не осталось: старое поколение мастеров вымерло, а в вузы преподавать идут те, у кого «что-то не получилось».
В более широком смысле он выделял несколько «священных очагов» культуры — изобразительное искусство, литературу и композиторское творчество, к которым с оговорками причислял и кино. Именно отсутствие сильных современных писателей и художников, по его мнению, вынуждает театр, оперу и балет вновь и вновь обращаться к классическим сюжетам вместо создания нового материала.
«Мертвыми красками на мертвом холсте»
Себя Худяков называл консерватором — несмотря на постоянную работу с самыми новыми технологиями. Смысл этого парадокса он объяснял так: станковая живопись остается фундаментальным видом искусства, без внимания к которому культура в целом деградирует. Разницу между живописью и экранными искусствами он иллюстрировал личным примером: «Каждый день вы будете мимо Левитана проходить... он вам никогда не надоест», тогда как даже любимый фильм — в его случае «Дворянское гнездо» — можно пересматривать не чаще раза в год-два. На вопрос о будущем он ответил коротко: «Конечно, светло. Как иначе».
«Цифрой занялся по необходимости»
Переход к цифровым технологиям Худяков описывал не как творческий эксперимент ради моды, а как способ преодолеть внутреннюю неудовлетворенность собственной живописью — он честно признавался, что не считает себя гениальным живописцем. Толчком стало появление домашнего компьютера и соседский мальчик, который показал ему первые программы.
Дальше началось постепенное погружение: он научился архивировать огромные массивы собственных материалов — фотографий, 3D-заготовок, а затем возвращаться к ним спустя месяцы и годы, находя неожиданные сочетания. Вдохновение, по его определению, — это момент, когда старый, отложенный материал вдруг «состыковывается» с новой задачей и начинает работать. К моменту интервью в его архиве накопилось несколько миллионов файлов — «все мое, все авторское».
«Никто в мире ее повторить не может»
Отдельно Худяков рассказал о собственной технологии стереоизображения, которую называл абсолютно уникальной и невоспроизводимой — «никто, кроме меня и моего технолога Алексея Горяева». В отличие от простых линзовых открыток, где совмещается два-десять кадров, его метод предполагает съемку трехмерной сцены с 220–240 точек движущейся виртуальной камерой, покадровую обработку в Photoshop и сложнейшее «препарирование» файлов программой так, чтобы в каждый оптический полуцилиндрик попадал строго определенный фрагмент изображения.
Печать такого уровня точности принтер не выдерживает, изображение проявляют в фотолабе на черно-белой пленке, а затем добавляют цветной слой с обратной стороны. «Вот такой процесс. Дико сложный», — резюмировал художник.
Финансовую сторону своей работы Худяков описывал предельно прагматично: деньги ему нужны не для роскоши, а исключительно для производства работ — каждая обходится примерно в тысячу долларов себестоимости, если учитывать оплату техническому специалисту, макетчику, оборудование и датчики. Идеальной моделью сотрудничества с инвестором он считал разделение результата пополам при условии, что инвестор компенсирует только себестоимость.
«Их никто не знает»
Отдельная боль художника — недооцененность русского дореволюционного искусства на мировой сцене, куда, по его словам, не включены ни Врубель, ни другие великие мастера. Поездка по швейцарским музеям, по контрасту с последующим визитом в Третьяковку, произвела на него сильное впечатление: «Я обалдел от портретов наших русских. Они очень отличаются, они великолепны... они вообще не похожи на портреты западные». При этом художников уровня Васильева или Крамского, по его наблюдению, на Западе почти никто не знает.
Что касается государственной поддержки, здесь Худяков был настроен благодарно: детские художественные школы существуют благодаря местным бюджетам, а Союз художников с его экспериментальными мастерскими, монографиями и каталогами держится в основном на персональных стипендиях от Министерства культуры. «Если бы этого не было, я бы давно уже ушел из Союза, я бы распустил эту организацию», — признавался он.
«Пиши картину»
Худяков различал два типа художников — интуитивных самородков вроде Зверева и художников-теоретиков, склонных подводить под собственное творчество сложную концептуальную базу. Ярким примером второго типа он считал Кандинского, чью живопись бесконечно любил, но чьи теоретические тексты называл почти невозможными для чтения: «Он писал гениально, великолепно... Но когда начинаешь читать, это становится смешно». Ту же иронию он адресовал и рассуждениям Малевича, заключив, что художнику вообще противопоказано теоретизировать о собственных работах — «пиши картину».
«Я потом крестился»
Самым личным сюжетом интервью стал масштабный, растянувшийся на четыре года проект на религиозную тему, к которому Худякова уговорил Виктор Бондаренко. Изначально художник — по собственному признанию, человек неверующий и «безграмотный в этом деле» — отказывался, но согласился после того, как ему предложили стипендию и напомнили, что почти сто лет в стране фактически не создавалось религиозной живописи после того, как «большевики взорвали, уничтожили, сожгли» эту традицию.
Работа потребовала огромной подготовки: он изучал иконографию, читал горы литературы, вместе с историком составил список из 23 персонажей — от Адама и Евы до Николая II, затем на каждого собирал подробное «досье». Вместо профессиональных актеров он искал подходящие лица на улицах, фотографируя не портреты, а отдельные черты — «плоть», как он это называл, — чтобы затем собрать цифровые образы из более чем 70 тысяч снимков в 3D-программах.
На прямой вопрос, остался ли он после этого проекта неверующим человеком, Худяков ответил коротко: «Я потом крестился»
