В 1820 году русский поэт, один из основоположников романтизма в русской поэзии, Василий Андреевич Жуковский отправился в длительное путешествие по Европе. Через год он добрался до Дрездена. Главной его мечтой было увидеть «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, выставленную в знаменитой Галерее старых мастеров. Полотно было написано художником в 1512–1513 годах по заказу Папы Юлия II для главного алтаря церкви монастыря Сан-Систо в Пьяченце, где хранились мощи св. Сикста и св. Варвары. В 1754 году шедевр Рафаэля за 20 000 цехинов приобрёл курфюрст Саксонии Фридрих Август II, чтобы украсить им свою резиденцию во дворце Цвингер. Саксонские правители из поколения в поколение слыли большими ценителями живописи. Их собрание и стало основой одного из прекраснейших музеев мира — Дрезденской картинной галереи, в XIX веке обосновавшейся в изрядно перестроенном дворцовом комплексе.
Жуковского поразило состояние картины. Верхняя часть полотна была завёрнута на обратную сторону, искажая пропорции и замысел великого художника. И к тому же другие картины, плотным кольцом окружавшие «Сикстинскую мадонну», отвлекали от неё внимание. Поэту не сразу удалось увидеть великое творение так, «как ему было надобно». То перед ним сидел какой-то бездарный копиист, то стояла толпа туристов. Наконец он решил прийти в галерею пораньше, когда там почти никого не бывает. Целый час поэт провёл перед картиной в немом восхищении, а вернувшись домой, сделал запись в дневнике, на основе которой впоследствии напишет эссе для альманаха «Полярная звезда»:
«Сказывают, что Рафаэль, натянув полотно своё для этой картины, долго не знал, что на нём будет: вдохновение не приходило. Однажды он заснул с мыслию о Мадонне, и, верно, какой-нибудь ангел разбудил его. Он вскочил: она здесь! закричал он, указав на полотно, и начертил первый рисунок. И в самом деле, это не картина, а видение: чем долее глядишь, тем живее уверяешься, что перед тобою что-то неестественное происходит (особливо, если смотришь так, что ни рамы, ни других картин не видишь). И это не обман воображения: оно не обольщено здесь ни живостью красок, ни блеском наружным. Здесь душа живописца, без всяких хитростей искусства, но с удивительною простотою и лёгкостью, передала холстине то чудо, которое во внутренности её совершалось.
<…> Я был один; вокруг меня всё было тихо; сперва с некоторым усилием вошёл в самого себя; потом ясно начал чувствовать, что душа распространяется; какое-то трогательное чувство величия в неё входило; неизобразимое было для неё изображение, и она была там, где только в лучшие минуты жизни быть может. Гений чистой красоты был с нею.
<…>
Не понимаю, как могла ограниченная живопись произвести необъятное; перед глазами полотно, на нём лица, обведённые чертами, и всё стеснено в малом пространстве, и несмотря на то, всё необъятно, всё неограниченно! И точно, приходит на мысль, что эта картина родилась в минуту чуда: занавес раздёрнулся, и тайна неба открылась глазам человека. Всё происходит на небе: оно кажется пустым и как будто туманным, но это не пустота и не туман, а какой-то тихий, неестественный свет, полный ангелами, которых присутствие более чувствуешь, нежели замечаешь: можно сказать, что всё, и самый воздух, обращается в чистого ангела в присутствии этой небесной, мимоидущей девы.
И Рафаэль прекрасно подписал своё имя на картине: внизу её, с границы земли, один из двух ангелов устремил задумчивые глаза в высоту; важная, глубокая мысль царствует на младенческом лице; не таков ли был и Рафаэль в то время, когда он думал о своей Мадонне? Будь младенцем, будь ангелом на земле, чтобы иметь доступ к тайне небесной. И как мало средств нужно было живописцу, чтобы произвести нечто такое, чего нельзя истощить мыслию! Он писал не для глаз, всё обнимающих во мгновение и на мгновение, но для души, которая, чем более ищет, тем более находит.
<…>
Вот то, что думал я в те счастливые минуты, которые провёл перед Мадонной Рафаэля. Какую душу надлежало иметь, чтобы произвести подобное!»
